Перейти к содержимому
Сентябрь 7, 2015 / countgizmo

Возвращение: Командор против Стиви Кинга

…Всё началось с Че. Он ещё задолго до Объединения свалил в Псков. Пристроился на оборонзавод. Нет, формально, конечно, завод производит сальники под страшненькие стиральные машинки, но все же всё и так понимают. Это вообще последнее истинное правило — всё и так понимать. Других правил не осталось.

У Че много работы, он завотделом экономики и планирования, то есть он принимает директивы из центра и бодро рапортует об их исполнении. Исполняется не всё и не всегда, но все всё понимают. К тому же у директив есть «Приложение», а что там с ним дальше делается — никого не касается.

Когда Объединение вышло на Четвертую Фазу, директор-генералом завода назначили Мокрышева. Он протолкнул отдельную заводскую роту — курьерами, делопроизводителями, на узел связи опять-таки. Поэтому я сразу понял, о чем речь, когда Че позвонил мне:

— Привет, — говорит — не хочешь на контракт к нам на завод?

— С чего бы, — я пытаюсь раскусить его — мне что, больше всех надо? Я вообще работаю, мне вон проект автоматизации узла сортировки сдавать через неделю.

— Послушай, — от его многозначительности по спине привычно пробегает волна липкого «а вдруг» опасения — лучше сейчас на контракт. Военники аннулируют в следующем году. Так что не ерепенься, а то четверка где-нибудь в степях или дома рядом с работой это две большие разницы.

Одесса-мама выжила в поговорках. Город у моря давно переименован во Владимпорт, а вот ведь… Так. Стоп. Что значит «аннулируют»? Они там наверху вообще край потеряли? Я не спрошу этого. Наверняка слушают.

— Что, точно? — спрашиваю — а что с контрактом?

— Точно, точно — я слышу как он невесело ухмыляется в усы — а контракт на семь косарей в месяц. Не лишние ведь, правда?

— Как семь? Контракт же двадцать пять, не?

— Семь, дружище. Мокрышев договорился. Пасёшься при заводе. Ни стрельб, ни плаца. В казарме четыре дня, три дома. Два дня в месяц выходной. Типа совмещаешь с работой. Только в форме и если проверка — умничаешь. Смекаешь?

Я соображаю. Семь на мои сорок это плюс. И это надежный приработок на четыре года. Как раз Юльку поднять. Это она как раз в четвертый перейдет, а там еще два…протянем как-нибудь. Танюха, конечно, поругается, но ладно. Семь косарей карман не жмут.

— Форма чья? — спрашиваю.

Он непристойно ржёт в трубку и я понимаю, что ляпнул глупость.

— На присягу чтоб с беретом и аксельбантом! — командует он — и я пишу на тебя рекомендацию, есть?

— Так точно, — по привычке отвечаю я — слушай, спасибо! С меня бутылка.

— После присяги — отвечает он и кладет трубку.

Две недели проходят в подготовке к присяге. Муторная беготня в ЖЭК, в БТИ, в паспортный, в поликлинику, в соцкомитет, в военкомат. Объяснения с Таней. Наши совместные попытки что-то объяснить дочери. Она сидит на коврике около стола и рисует странные символы на листе А2, который я спёр с завода. Дурацкие полосатые шерстяные чулки. Мы с Таней убились объяснять ей, что они некрасивые. «Цветные» — настаивает она, и не даёт их трогать. Если на неё давить, она странно смотрит исподлобья и произносит «не люблю».

— Папа не будет красивый. Не люблю.

— Солнышко, — Таня пытается не раздражаться — папе очень надо стать военным. Нам всем будет лучше.

— Не люблю военных. Буду находить их и так! так! так! — она резкими движениями пробивает плотный лист кончиком карандаша.

— Юля! — кричит Таня. Она тоже не одобряет мою затею, но что делать?

Я встаю, несильно хлопаю по краю стола, добиваясь тишины, и говорю: «всё, вопрос решён. Юля, марш спать в комнату». Она уходит, напоследок пристально взглянув на меня через плечо. Мы остаемся на кухне вдвоем.

— Зачем ты так? — спрашивает жена.

— Так быстрее. Мы всё равно её не понимаем. Языки уже стёрли.

Таня вздыхает.

— Пойду стирать, — говорит она. Я знаю, что она идёт стирать мою форму. Взял на барахолке у инвалида. Три двести.

тьма. ветер гудит по верхушкам и, видимо…

Звонок. Я беру трубку.

— Да, Тань. — За окном ветер гонит низкие тучи, немного накрапывает. На проездной опять будет болото.

— Ты не забудешь про аксельбант? Я всё нагладила.

— Слушай, мне тут ещё двести листов сшивать, сдача завтра, а ты мне со своими глупостями!

— Какие листы? — ошарашено спрашивает она — ты же сдал проект позавчера? Или взял подработку?

Я оборачиваюсь. Я не в кабинете, а в коридоре у входа в казарму. Что за?

— Да, подработку, — я стараюсь говорить ровно — сейчас закончу и на присягу. Ну разве не молодец-муж?

— Что случилось? — обеспокоенно спрашивает она, — ты в норме?

— Да, прости, что-то совсем заработался с этим всем.

— Я жду тебя с жареной картошкой, — говорит она.

— Спасибо, жёнушка. Скоро буду.

Я кладу трубку. Что-то не то. Что-то не так.

…видимо, завернул с юго-запада. теперь будет трепать полночи…

— Слушай, тебе не кажется, что Саша какой-то странный?

Я смотрю на собеседника. Всплывает: это Гена, машинист-механик, присягу приносили в один день. Мокрышев был в белом мундире и что-то ещё было…что-то важное…что-то нехорошее…

— А что тебе в Сашке-то не нравится? — спаршиваю я.

— Да стирает он все время. Видел — то майка сушится, то носки…Может он из этих…западноприводных?

Я досадливо морщусь. Сашка родом с юго-западных провинций из-подо Львова, ему с этим стереотипом бороться всю жизнь.

— Слушай, отцепись от парня! Тебе что, не нефтяно с того, как часто человек стирает?

Он морщится — то ли на мою грубость, то ли на то, что я не понимаю очевидных вещей.

— Я просто замечаю важные вещи — он старается говорить многозначительно, но у него не получается.

— Знаешь, служба всё расставит по местам, правильно?

— Ну просто…ладно, как скажешь, старшина. Ну что, по двести беленькой?

— Какая беленькая? Мне же домой.

— Э, тебя что, со вчера не попустило? Танюха же твоя с малой к родителям съехала. Мы теперь сами по себе большие мужики! Так что вперёд, старшина, будем тебя лечить!

Съехала? Но как? Почему? И что вообще происходит?

…точно, усилился, и пошло дергать тент. зря плохо растянул с той стороны, но ничто ведь не предвещало, а сейчас не встать — совсем устал…

— Ты это, я ведь правду тебе говорю — странная она. И вообще мне непонятно иногда — она от этого мира или нет?

— А что такое? — нетрезво спрашивает собеседник. Он лежит, вытянувшись, на нижней койке. Всплывает: Гена. Ну да. Машинист-механик.

Я чувствую, как алкоголь качается в голове. Вправо-влево. Вправо-влево.

— Моя дочь не может так смотреть. Но смотрит. Понимаешь?

— Как — так? Знаешь, иди спи уже, несёшь какой-то бред. Койку раскладывай и ложись.

— А как? — глупо спрашиваю я. Я не знаю, как раскладывается койка. Но руки привычно тянутся вперёд и вытягивают койку из паза в стене. Я который раз отмечаю конструкторскую находку. Удобно. Гена видит, что я управился.

— Ну вот, а теперь спи. Пусть всё хреново, но сейчас спим. Завтра надо разбирать завалы в южном крыле, мммать их…

Какие завалы? Что-то случилось? Опять война? Навернулось перекрытие, которое чертил тот стажер, как же его…

тент хлопает непрерывно, где-то кричит ночная птица — протяжно, тревожно. из-под темного тента виднеется кусочек поляны, освещенный полной луной. правильно, склон ведь на юго-восток, да ещё высота…

Гена кладет руку мне на плечо. Я стараюсь успокоиться, но остатки рыданий еще стискивают горло. Мы стоим у остатков стены. Здесь сыро, но камень опален взрывом, и всё это уже слишком долго стоит разрушенным — искать выживших бессмысленно. От бессмысленности этой я и потерял контроль над собой. Зачем разгребать? Зачем чистить? Всё погибло, все сгорели, нам просто повезло — в остатки казармы она просто не целилась. Но приказ из центра. Приказ из центра. Ненавижу военных. Тупые, уродливые ублюдки. Гады, сволочи, убийцы. Убийцы. Убийцы. Я чувствую, что снова раскисаю и прошу у Гены закурить. Но голос срывается, и я могу только протянуть руку.

— Тише, тихо! — испуганно шепчет Гена. Она близко.

Она уже близко. Всплывает: «Она» — так мы называем безымянный ужас. Маленькая девочка, огонь, смерть. Цветные…

этого не может быть. я сплю.

я просто сплю. черногорский хребет карпат, я в палатке, рядом спит жена, палатка. палатка. юго-восточный склон. высота около тысячи пятисот, устали вчера сильно, вот и снятся кошмары...

Где-то истошно, панически кричит женщина: «Всё хорошо! Всё нормально! Нормально! Всё хорошо!»

Крик резко обрывается.

надо проснуться. я силюсь кричать, но не могу. и двинуться не могу. боже, как страшно. полоска поляны из-под тента.

Из-под тента видно, как приближаются маленькие ножки в красных сандаликах и полосатых чулках.

— Нашла. Не люблю — тоненький девичий голос.

Это конец.

Командор

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: